Литературный код Петербурга

Александр Мелихов

Интервью с Александром Мелиховым, главным редактором журнала «Нева»

<...> Т. Н. Александр Мотелевич, не так давно в Санкт-Петербурге в Доме книги прошла презентация двух Ваших романов: «Сапфировый альбатрос» и «Испепеленный». Ваш рассказ об этих романах пробудил огромный интерес и желание продолжить знакомство с Вашим творчеством, Вашей философией и жизненным опытом. Вы по образованию – математик, кандидат физико-математических наук. Насколько помогают Вам ваши профессиональные инструменты – анализ и логика – в художественном творчестве, стали ли они вашим методом, сюжетообразующей силой, способом формирования фабульных модификаций ваших романов? Что вам сегодня интереснее анализировать: социальные механизмы или потаённые глубины индивидуальной психики?

А. М. Интеллект с его точностью и логикой в его противостоянии безответственной эмоции – это лед и пламень. Когда тебя пять лет муштруют
вдумываться в точный смысл любого слова, не произносить ни одного бездоказательного суждения, всегда стараться опровергнуть то, что тебе дорого, – это порождает самоотверженную интеллектуальную честность, но убивает эстетическую эмоцию, для которой очень важны безоглядное доверие, намек, тайна, музыка… Поэтому я всегда стараюсь сделать свой интеллект слугой страсти, чтобы мысль являлась выстраданным порывом раненой души, а не продуктом рационального рассуждения. Раскаленная мысль в художественной прозе вполне уместна, неуместна только холодная, рассудочная. Поэтому мучительный поиск истины часто становится для меня одним из параллельных, помимо событийных, сюжетов. Но поиск мучительный, ищущий решения жгучих жизненных вопросов.

Что интереснее анализировать – социальные механизмы или глубины индивидуальной психики? Так все социальные механизмы запускаются глубинами индивидуальной психики. Все социальные действия совершают люди, руководимые индивидуальной психикой. Конечно, люди всегда пребывают под действием каких-то коллективных грез, именуемых идеями, и мои герои, искатели истины, всегда противостоят каким-то коллективным идолам. Во Всемирном биографическом словаре 1998 года прямо сказано о моих героях, что «нерв» их нравственного поиска – «идолоборчество». Это не логика и анализ, а поиск и борьба. Герой «Исповеди еврея» разоблачает национальную спесь, оттого что он ею глубоко уязвлен. Героиня «Свидания с Квазимодо» мучительно размышляет о власти красоты, оттого что у нее некрасивая мать. Герой «Заземления» ненавидит религию, оттого что претензии на святость ведут к жестокости. Можно приводить и другие примеры, но итог будет один: мои герои мыслят оттого, что им больно.

Т. Н. Вашу прозу отличает мощный интеллектуальный сарказм. Является ли для вас ирония и гротеск единственно возможным инструментом для разговора о трагических абсурдах современности? Или это, своего рода, психологическая защита, которая позволяет дистанцироваться от внутренней боли автора, выражая ее в нарраторе и герое?

А. М. Возможно, это проявление той самой интеллектуальной честности, не позволяющей патетически настаивать на чем-то недоказуемом, а доказуемых истин нет, есть только психологически убедительные. Возможно, это вообще недоверие к пафосу, который всегда нуждается в тормозах самоиронии. Но не исключено, что это и некая гордыня, не позволяющая моим героям представать в роли жалобщиков, они предпочитают глумление над собственным отчаянием. И, возможно, этим вызывают уважение читателей. Но, надеюсь, тем сильнее звучат выплески чистого пафоса. Хотя нам не дано предугадать, как слово наше отзовется.

Т. Н. Ваши герои – часто интеллектуалы, зажатые в тисках между холодным рассудком и жаждой чуда, веры. Актуален ли сегодня конфликт между разумом и чувством? Вы видите этот конфликт как тупиковый или продуктивный?

А. М. Этот конфликт останется актуальным, покуда реальность будет наступать на горло нашим мечтам, а так будет всегда, начиная с конфликта тела и духа. Ведь мы ощущаем себя, да и тех, кого мы любим, чем-то отличным от их и нашего тела. Мы думаем о высоком, а тело стаскивает нас в физиологию. Я постарался это заострить в «Романе с простатитом», да и в «Испепеленном» слышится эхо этого мотива. Герой романтически влюблен, у его возлюбленной не глаза, а звезды, не голос, а виолончель, – и тут он испытывает острый приступ простатита. Начинаются какие-то унизительные прощупывания, спринцевания, уколы... Так это все и катится вперемешку – звезды и спринцевания, красоты европейской архитектуры и вульгарность челночных толкучек. И если высота духа выстоит в этой борьбе, то обретет дополнительную силу и красоту. Конфликт окажется продуктивным. А если дух проиграет, впадет в уныние или в цинизм, то конфликт окажется тупиковым.

Т. Н. В ваших текстах телесное (болезнь, старение, секс) неразрывно связано с духовными исканиями. Почему, на Ваш взгляд, современная культура, при всей своей кажущейся раскрепощённости, до сих пор не оставляет без внимания эти вопросы, балансируя на грани аскетизма и гедонизма?

А. М. Потому что конфликт духа и плоти – трагический конфликт, в нем невозможна победа ни одной из сторон, у каждой из которых есть своя правда.

Т. Н. Вы – петербургский писатель. Что на Ваш взгляд отличает петербургскую литературу, существует ли сейчас «петербургский текст»?

А. М. В классическом «петербургском тексте», мне кажется, ощущался столичный статус Петербурга – «люблю, военная столица, твоей твердыни дым и гром». Сегодня этого нет, а потому в петербургской прозе, мне кажется, меньше суетности. Хотя, возможно, это самообольщение. Но вот Петербург как поэтическая или мрачная декорация явственно присутствует у Сергея Арно, у Елены Колиной, у Михаила Кураева, у Арины Обух, у Валерия Попова, да и сам я отнюдь не пренебрегаю этим приемом. Стоит написать слова «Литейный» или «Васильевский», и на страницу сразу упадет отблеск какой-то поэзии, которой пропитан наш город.

Т. Н. В наше бурно меняющееся время, конечно не обойтись без вопросов о будущем литературы и искусства. Вы часто исследуете границы человеческого – гениальность, безумие, жертвенность. Как сегодня, в эпоху биохакинга, трансгуманизма и ИИ, изменилось само понятие «подвиг»? Не рискуем ли мы, стремясь к сверхчеловеческому, потерять саму человеческую меру вещей – ту самую, которая делает героизм осмысленным?

А. М. Мне кажется, стремление к сверхчеловеческому осталось в романтическом прошлом. Сегодня царит недочеловеческое – культ материального, который я бы назвал рабством у материи. На мой взгляд, человеческая мера вещей – именно иллюзия того, что мы выше материи. Героиня «Свидания с Квазимодо», отыскивающая роль красоты в самых страшных и мерзких преступлениях, недаром пришла к выводу, что красота – это иллюзия бесплотности.

Т. Н. Ваша проза – вызов массовому искусству, требующему простых ответов. Чувствуете ли вы себя сегодня «живым классиком», хранящим традицию сложной, проблемной, неразвлекательной литературы? Или видите в цифровую эпоху новые, парадоксальные шансы для такой прозы, например, как противоядие от клипового мышления и алгоритмической предсказуемости?

А. М. Классиком себя ни в коей мере не чувствую и даже плохо представляю, на что это похоже. Только когда вижу коллег, раздувающихся от собственной значительности, вспоминаю, как бы нечаянно им не уподобиться. Мы же работаем в той же области, что и Шекспир, Толстой, Достоевский, Кафка, Фолкнер, Маркес, – достаточно об этом вспомнить, чтобы больше никогда не пыжиться. А хранителем – только тогда, когда на меня наезжают прямо или косвенно, когда я слышу или читаю, что рынок– это ум, честь и совесть, что тиражи мерило гениальности, – только тогда мне требуется защита в духе «реакционного романтизма», противопоставляющего гения и толпу, аристократов духа и чернь. А пока меня не задевают, я вообще не помню ни о массовом искусстве, ни о клиповом мышлении. Я просто делаю то, что мне нравится, и вполне удовлетворен признанием коллег и друзей, разделяющих мои ценности. Тем более что, куда бы я ни приехал, я всюду нахожу единомышленников. Так было и в математике – ты работаешь для сотни человек, а людей, способных постигнуть серьезную литературу, не больше, чем людей, способных постигнуть высшую математику. Это аристократическое меньшинство, один-три процента населения, для них мы и пишем. Я иногда полушутя проповедую необходимость Аристократической партии, озабоченной не широтой, а долготой, не популярностью, а долговечностью. Ядром такой партии могли бы сделаться читатели сложной, проблемной, неразвлекательной литературы.

Интервью вела:
Татьяна Нужная — доктор филологических наук,
профессор кафедры философии и культурологии СПбГУП,
доцент кафедры иностранных языков СПбГУ.

Из статьи «Литературный код Петербурга» —
Книжная лавка писателей
№ 118 от 28 февраля 2026. С. 5